Акварель “Бидон с вишней”, 50×65 см, 2025,
раздел "Память"
В этой работе начинается движение серии — вход в женскую линию, в ту тихую историю, которую несут три поколения: бабушка, мама и дочка.
Каждая фигура написана как состояние.
Бабушка — почти каменная.
Это отсылка к степным каменным бабам, к сильным, молчаливым фигурам, которые стояли на ветре веками. В её образе — усталость, выносливость, несказанное. Это то поколение, которое держало мир на себе, но так редко могло говорить о себе.
Мама — наполовину ожившая, наполовину окаменевшая.
Она ещё несёт в себе твердость прошлого, но уже умеет смотреть на себя иначе. Её фигура — переход, мягкая попытка изменить звучание рода, но не до конца освобождённая от прежних слов и тяжестей.
Девочка — самая прозрачная.
В ней всё ещё живо, подвижно, уязвимо. На её руке — небольшой след «окаменения», знак того, как рано мы начинаем впитывать то, что нам передают женщины нашего дома. Но в ней больше света, больше воздуха — больше будущего.
В руках девочка держит бидон с вишней.
Он кажется лёгким, но на самом деле — тяжелый символ.
Это хомут: то, что тянет вниз, заставляет терпеть, молчать, «нести свою долю».
Это подвешенность: ощущение, когда тебя держат на тонкой нитке чужих ожиданий.
Это сладость и боль одновременно: вишня — как память, что может быть и радостной, и режущей.
Слова на фоне — не текст, а эхо прошедших поколений.
Фразы, которые говорились шёпотом, по привычке, автоматически.
Фразы, что формируют женскую судьбу — и которые мы так часто унаследовали раньше, чем научились думать о себе.
Эта картина обозначает исходную точку:
как выглядит «женская доля», которую мы получили на входе.
И с чего начинается путь к тому, чтобы переписать её иначе.
Это работа о грузах, которые передаются через руки, слова и молчания.
И о том, что даже в самом тяжёлом хомуте всегда есть место свету.
Каждая фигура написана как состояние.
Бабушка — почти каменная.
Это отсылка к степным каменным бабам, к сильным, молчаливым фигурам, которые стояли на ветре веками. В её образе — усталость, выносливость, несказанное. Это то поколение, которое держало мир на себе, но так редко могло говорить о себе.
Мама — наполовину ожившая, наполовину окаменевшая.
Она ещё несёт в себе твердость прошлого, но уже умеет смотреть на себя иначе. Её фигура — переход, мягкая попытка изменить звучание рода, но не до конца освобождённая от прежних слов и тяжестей.
Девочка — самая прозрачная.
В ней всё ещё живо, подвижно, уязвимо. На её руке — небольшой след «окаменения», знак того, как рано мы начинаем впитывать то, что нам передают женщины нашего дома. Но в ней больше света, больше воздуха — больше будущего.
В руках девочка держит бидон с вишней.
Он кажется лёгким, но на самом деле — тяжелый символ.
Это хомут: то, что тянет вниз, заставляет терпеть, молчать, «нести свою долю».
Это подвешенность: ощущение, когда тебя держат на тонкой нитке чужих ожиданий.
Это сладость и боль одновременно: вишня — как память, что может быть и радостной, и режущей.
Слова на фоне — не текст, а эхо прошедших поколений.
Фразы, которые говорились шёпотом, по привычке, автоматически.
Фразы, что формируют женскую судьбу — и которые мы так часто унаследовали раньше, чем научились думать о себе.
Эта картина обозначает исходную точку:
как выглядит «женская доля», которую мы получили на входе.
И с чего начинается путь к тому, чтобы переписать её иначе.
Это работа о грузах, которые передаются через руки, слова и молчания.
И о том, что даже в самом тяжёлом хомуте всегда есть место свету.
