Иногда в живописи наступает момент, когда изображение уже сложилось, но ему всё ещё не хватает голоса. Не цвета, не формы — а именно голоса. В работе «Бидон с вишней» этот голос появился через слова.
Я стала вспоминать фразы, которые звучали в доме моей бабушки, в моем доме. Короткие формулы жизни: наставления, укоры, правила. Они повторялись изо дня в день и постепенно становились чем-то вроде негласных законов. Возникла идея показать преемственность этих фраз с помощью старого шрифта и старой орфографии. Мне хотелось, чтобы фразы выглядели как отзвук прошлого, словно строки, случайно увиденные на полях старой семейной Библии или в учебнике дореволюционной гимназистки.
Поэтому я стала изучать, как выглядел текст в русской печати до реформы орфографии 1918 года. В дореволюционной орфографии в конце многих слов ставился твёрдый знак — так называемый «ер»: домъ, трудъ, мужъ. Использовалась и буква ѣ (ять) — современная буква «е» — в корнях слов типа вѣра, мѣра, дѣло, тѣло, всѣ, мѣньше. Кстати, использование буквы ять довольно сложно: в правилах много исключений, есть слова, которые нужно запоминать, и даже в книжных изданиях случались ошибки. Буква «i» («и десятеричное») использовалась наряду с «и» («и восьмеричным») для обозначения звука [и]. Она всегда употреблялась перед другими гласными: акцiонеръ, исторiя, сiянье. Есть ещё одна характерная особенность старой печати: длинное тире почти не использовалось. Часто ставили короткое тире или просто запятую.
Эти детали кажутся небольшими, но именно они создают ощущение времени. Когда слово написано так, как его могли видеть люди начала XX века, оно начинает звучать иначе — чуть строже, чуть медленнее.
Для текста в работе я выбрала шрифт Oranienbaum. Он основан на русской книжной типографике XIX века и поэтому несёт в себе спокойную, немного строгую графику старых изданий. В нём нет декоративной нарочитости — только ощущение старой страницы.
Еще для меня было важно, чтобы текст не выглядел напечатанным. В картине он должен был появиться так, будто проявляется из самой бумаги, как память.
Поэтому я использовала довольно простой, но медленный способ переноса текста.
Сначала я распечатала фразы на обычном листе. Затем перевернула его и покрыла текст на обратной стороне акварельными карандашами разных оттенков. После этого слегка смочила их водой, чтобы пигмент стал мягче.
Лист с текстом был положен на акварельную бумагу картины. Обводя слова с лицевой стороны ручкой, я слегка продавливала линии. Пигмент с обратной стороны отпечатывался на бумаге — и буквы появлялись на поверхности работы как лёгкий след.
Этот способ даёт очень живой результат: текст получается неровным, местами слабым, местами более плотным, словно он прожил свою маленькую историю.
Потом появилась идея использовать свойства акварели. Ведь у акварели есть физическое свойство — она просвечивает слоями. Это почти идеально подходит для идеи «голоса под поверхностью». После переноса я добавляла поверх букв акварельные размывы. Краска частично перекрывала слова, растворяла их, делала некоторые фразы едва читаемыми. В результате текст переставал быть надписью и становился частью живописной ткани.
Интересно, что сам процесс переноса текста оказался неожиданно тяжёлым и очень медленным. Каждую букву нужно было буквально продавить через бумагу, обводя её заново. Это оказалось физически утомительным и требовало большого сосредоточения.
В какой-то момент стало ясно, что это не просто художественный приём. Это было похоже на встречу со словами, которые долго жили где-то на фоне — как привычные правила жизни. В процессе работы я как будто смотрела на них прямо. А затем поверх текста появились акварельные размывы. Краска частично растворяла слова, делала их менее резкими, иногда почти исчезающими. Размывая текст, я словно уменьшала его силу. Старые фразы оставались в картине как часть памяти, но уже не звучали как приказ. Они становились тише.
Поэтому в «Бидоне с вишней» слова не объясняют изображение и не диктуют смысл. Они остаются в работе как след прошлого — но уже лишённый власти.
Я стала вспоминать фразы, которые звучали в доме моей бабушки, в моем доме. Короткие формулы жизни: наставления, укоры, правила. Они повторялись изо дня в день и постепенно становились чем-то вроде негласных законов. Возникла идея показать преемственность этих фраз с помощью старого шрифта и старой орфографии. Мне хотелось, чтобы фразы выглядели как отзвук прошлого, словно строки, случайно увиденные на полях старой семейной Библии или в учебнике дореволюционной гимназистки.
Поэтому я стала изучать, как выглядел текст в русской печати до реформы орфографии 1918 года. В дореволюционной орфографии в конце многих слов ставился твёрдый знак — так называемый «ер»: домъ, трудъ, мужъ. Использовалась и буква ѣ (ять) — современная буква «е» — в корнях слов типа вѣра, мѣра, дѣло, тѣло, всѣ, мѣньше. Кстати, использование буквы ять довольно сложно: в правилах много исключений, есть слова, которые нужно запоминать, и даже в книжных изданиях случались ошибки. Буква «i» («и десятеричное») использовалась наряду с «и» («и восьмеричным») для обозначения звука [и]. Она всегда употреблялась перед другими гласными: акцiонеръ, исторiя, сiянье. Есть ещё одна характерная особенность старой печати: длинное тире почти не использовалось. Часто ставили короткое тире или просто запятую.
Эти детали кажутся небольшими, но именно они создают ощущение времени. Когда слово написано так, как его могли видеть люди начала XX века, оно начинает звучать иначе — чуть строже, чуть медленнее.
Для текста в работе я выбрала шрифт Oranienbaum. Он основан на русской книжной типографике XIX века и поэтому несёт в себе спокойную, немного строгую графику старых изданий. В нём нет декоративной нарочитости — только ощущение старой страницы.
Еще для меня было важно, чтобы текст не выглядел напечатанным. В картине он должен был появиться так, будто проявляется из самой бумаги, как память.
Поэтому я использовала довольно простой, но медленный способ переноса текста.
Сначала я распечатала фразы на обычном листе. Затем перевернула его и покрыла текст на обратной стороне акварельными карандашами разных оттенков. После этого слегка смочила их водой, чтобы пигмент стал мягче.
Лист с текстом был положен на акварельную бумагу картины. Обводя слова с лицевой стороны ручкой, я слегка продавливала линии. Пигмент с обратной стороны отпечатывался на бумаге — и буквы появлялись на поверхности работы как лёгкий след.
Этот способ даёт очень живой результат: текст получается неровным, местами слабым, местами более плотным, словно он прожил свою маленькую историю.
Потом появилась идея использовать свойства акварели. Ведь у акварели есть физическое свойство — она просвечивает слоями. Это почти идеально подходит для идеи «голоса под поверхностью». После переноса я добавляла поверх букв акварельные размывы. Краска частично перекрывала слова, растворяла их, делала некоторые фразы едва читаемыми. В результате текст переставал быть надписью и становился частью живописной ткани.
Интересно, что сам процесс переноса текста оказался неожиданно тяжёлым и очень медленным. Каждую букву нужно было буквально продавить через бумагу, обводя её заново. Это оказалось физически утомительным и требовало большого сосредоточения.
В какой-то момент стало ясно, что это не просто художественный приём. Это было похоже на встречу со словами, которые долго жили где-то на фоне — как привычные правила жизни. В процессе работы я как будто смотрела на них прямо. А затем поверх текста появились акварельные размывы. Краска частично растворяла слова, делала их менее резкими, иногда почти исчезающими. Размывая текст, я словно уменьшала его силу. Старые фразы оставались в картине как часть памяти, но уже не звучали как приказ. Они становились тише.
Поэтому в «Бидоне с вишней» слова не объясняют изображение и не диктуют смысл. Они остаются в работе как след прошлого — но уже лишённый власти.
